Герш-сапожник летней ночью,
После трех стаканов водки,
Шел походкой прихотливой 
Из корчмы домой.
Шел он улицей пустою,
Мимо старой синагоги,
Где молитвы не звучали
Целых триста лет.

​

Словно холодом дохнуло
От развалин почерневших,
Показалось Гершу, будто
Огонек мигнул.
И тотчас остановившись,
Он прильнул к стене разбитой,
И всмотрелся осторожно
В синий полумрак.

​

Он увидел восемь старцев
В окровавленных одеждах,
А на камне свиток Торы,
А над ним - свечу.
А над Торою склонился
Старый ребе Элиягу,
Гайдамаками убитый
Триста лет назад.

​

Хмель развеялся мгновенно.
Отшатнулся Герш-сапожник
И хотел бежать, да ноги
Приросли к земле!
И взглянул покойный ребе
На испуганного Герша,
И промолвил: "Наконец-то
Есть у нас миньян".

​

Протянул он Гершу руки,
А в руках зияли раны
От гвоздей, что были вбиты
Триста лет назад:
Был раввин упорен в вере,
И за это гайдамаки
Пригвоздили Элиягу
Мертвого к стене!

​

И сказал раввин печально:
"Не могли мы помолиться,
нас ведь было только девять -
это не миньян.
Потому-то и не слышал
Нас небесный Вседержитель,
И выходит, ты, сапожник,
Вовремя пришел".

​

И молился Герш-бедняга
В синагоге с мертвецами,
А как утро засветилось -
Стал одним из них.
И нашли его соседки -
Шифра-знахарка и Двойра,
И вдову его позвали,
И сказали ей:

​

"У покойников в миньяне
Герш находится отныне,
Чтоб могли они молиться
За живых - за нас".
И вдове они велели
Вылить воду из кадушки,
Потому что ангел смерти
В ней омыл свой нож.

​

…С той поры промчались годы.
Нет евреев в Яворицах.
Стерлась память, и окончен
Наш рассказ о них.
Но безлунными ночами
У развалин синагоги
Кто-то молится беззвучно
За живых - за нас.